Станьте участником команды «Рублева»

cross
Главная / Интервью / ​Павел Астахов: «Родители —первые и главные защитники для каждого ребенка»

​Павел Астахов: «Родители —первые и главные защитники для каждого ребенка»

​Павел Астахов: «Родители —первые и главные защитники для каждого ребенка»
А+
Распечатать
Фото: Dmitry Rozhkov

— Павел Алексеевич, в сегодняшнем поздравлении ко Дню защиты детей вы пишете: «В нашем мире дети — самые важные люди». В структуре расходов российского бюджета на первых местах — Министерство финансов, Министерство обороны, МВД, Федеральное дорожное агентство. На 5-м месте — Министерство образования и науки. В то время как детей в стране больше, чем военных и сотрудников правоохранительных органов вместе взятых, на порядок — их по состоянию на конец 2014 года было более 27 млн. человек. Вас не расстраивает такое соотношение цифр?

— Нет, меня не расстраивает, потому что я понимаю, что без надежной обороны, без мощной экономики не будет у детей счастливого детства. Это в любом случае все касается детей. У нас так случилось, что минимум 19 федеральных ведомств занимаются защитой прав детей. И невозможно создать «министерство детства», поставить его во главу угла, финансировать только его — без всех остальных служб. Это было бы утопией. Поэтому я к этому отношусь нормально.

Конечно, образование, воспитание, в большей степени даже здравоохранение имеют серьезное значение для каждого ребенка и для детства вообще. И поэтому их финансировать надо достойно, но надо также, чтобы и люди достойные приходили и работали там, чтобы программы были современные — не разрушительные, а, наоборот, созидательные. Есть еще много-много других требований, которые все надо соблюдать, исполнять, но только комплексная работа обеспечивает защиту ребенка и детства.


Вы уже упомянули, что защитой прав детей в стране занимается девятнадцать федеральных ведомств. А вообще, со сколькими контрагентами вам приходится иметь дело в вашей текущей деятельности?

— Это только федеральных, а если взять региональные, то их вообще количество не счесть. В каждом регионе своя структура исполнительной власти. У нас 12 регионов, где есть министерства по делам семьи, например, департаменты по делам семьи, которые занимаются этими вопросами. Но это только те, с кем приходится работать непосредственно, так сказать, в созидательном ключе, а есть же еще оппоненты, которых тоже надо учитывать.

Есть же еще заявители-граждане, и таких тысячи и тысячи каждый год. Они обращаются с просьбами и каждому надо помочь, у каждого индивидуальная просьба. Тут системно многие вопросы не решить, потому что они требуют индивидуального подхода. Но, тем не менее, мы стараемся и индивидуально помогать, и от года к году эффективность рассмотрения обращений, жалоб и заявлений только растет. Могу привести данные. Если в среднем, например, эффективность европейская (это стандарт) — все, что выше двадцати процентов, считается отлично, то у нас в 2010 году, в первый год работы Уполномоченного, уже было 47, следующий год — 55. А в прошлом 2014-м году эффективность рассмотрения обращений и заявлений составила 66%. То есть мы, фактически, из ста человек шестидесяти шести могли помочь и помогли.

Очень много с кем приходится общаться. И приятно, когда на одной волне работаешь. И конечно, очень грустно, когда люди не понимают и не слышат. Но таких все меньше. Например, в первые годы работы были люди, даже во власти, которые не понимали, о чем идет речь, не видели проблем. Но сейчас мы видим: включите любой канал — радио, телевизионный — не пройдет и часа, чтобы не заговорили о проблемах детей, о каких-то ЧП или, наоборот, о каких-то радостных новостях сообщили. Чтобы благотворительный фонд не давал какую-нибудь социальную рекламу или не объявлял о своей акции. Огромное количество передач появилось. Я не говорю про ток-шоу, которые на каждом федеральном канале эксплуатируют детскую тему; появилось много просто таких полезных программ, как «День добрых дел», «День Ангела». «Пока все дома» существовала и раньше, а вот эти все новые программы появились только в последние годы.

Такого внимания государства и общества к этим проблемам не было еще пять лет назад. Я считаю, что мы не напрасно трудимся.


В одном из Ваших выступлений вы сказали: «Институт уполномоченных по правам ребенка имеет свои западные стандарты. Но мы уверены, что он должен существовать с учетом российских реалий». Какие это особенности? В чем специфика?

— Дело в том, что известно, что родился сам по себе институт и такая должность на западе, в Швеции, еще в XVIII веке. А у нас в стране он введен был из-за наших обязательств по конвенции о правах ребенка Организации Объединенных Наций. Но реалии несколько другие. Потому что, те стандарты, которые нам пытались с первого дня моей работы на этой должности навязать, они отчасти просто неприемлемы. Возьмем, например, ту же историю с половым просвещением, с половым воспитанием.

Я помню, как зам генерального секретаря Совета Европы выступала и говорила, что, вот, вы должны добиваться того, чтобы дети были похожими на Гарри Поттера. И нам, конечно, это было слышать очень смешно и трагично. Я выступил и сказал: извините, пожалуйста, кто такой Гарри Поттер. Это, может быть, и неплохое произведение, но у нас есть свои герои. У нас есть Иван Царевич, у нас есть Емеля и Колобок и много других персонажей. Поэтому Гарри Поттер здесь неуместен.

Давайте все-таки думать о наших традициях, культуре и истории. И вот это иллюстрация столкновения культур и пример традиций, которые нельзя в этом столкновении ломать. А Европа отличается чем? Есть такое понятие: евростандарт. Как в автомобиле — по требованиям экологии, так и в воспитании, образовании и в семейной жизни — везде должен быть «евростандарт», который, к сожалению, для нас часто неприемлем. Взять ту же историю с популяризацией однополых браков и так называемых однополых семей. Опять же, если приехать на любую конференцию Совета Европы, Евросоюза — эта тема в ряду других детских проблем будет звучать. А мы говорим: у нас это не разрешено, у нас это не приветствуется, поэтому — зачем мы будем выполнять ваши стандарты? А нам это все время навязывается.

Много таких вопросов. Пожалуйста — та же ювенальная юстиция. Вот — один из самых глобальных примеров. Ювенальная юстиция, контроль над семьей, преимущество прав ребенка над правами родителей — с первых дней нам пытались все это навязать. Я этому противостоял и противостою. И говорю, что мы не будем менять свою Конституцию, в которой сказано: все равны перед законом, и детство, материнство и отцовство у нас защищаются в одинаковой степени. И никаких изменений здесь не будет — по крайней мере, пока я нахожусь в этой должности.

Я могу привести полтора десятка позиций, по которым наш институт, институт Уполномоченного, по корням своим европейский, западный, стал абсолютно российским, принимая реалии, в которых мы живем. Прежде всего — семью. А потом уже все остальное.


— Одна из очевидных наших российских особенностей — масштабы страны. Ситуацию в регионах наблюдают местные уполномоченные. Вы знаете всех этих людей? Как часто вы встречаетесь с ними лично? Собираетесь ли вы все вместе для обсуждения каких-то вопросов?

— Давайте начнем с того, что пять лет назад их не было. И всех их я если не лепил своими руками, то стоял у истоков. Мне приятно, что сегодня они есть во всех регионах. И всех их я лично знаю, и всех лично поддерживаю, со всеми общаюсь. Мы в течение года проводим минимум два съезда. Каждые полгода проходит всероссийский съезд, где все уполномоченные собираются. И все съезды были тематические, на них мы по два-три дня обсуждаем проблемы, делимся опытом, предлагаем новые формы работы.

С каждым уполномоченным я всегда на связи. Они получают мою поддержку, а я получаю их поддержку. Когда надо — я вмешиваюсь и помогаю им; когда надо — они разбираются на месте и делятся со мной информацией и помогают мне решить проблему.

Поэтому первые два с половиной года я потратил на то, чтобы объехать все регионы с инспекционными проверками, везде, в каждом регионе поговорить с губернатором или главой республики, убедить и уговорить, что надо создавать должность представителя, надо создавать своего уполномоченного. И когда через два с половиной года они были созданы — вот тогда уже началась системная работа.

Сегодня я реже выезжаю в командировки, но это не значит, что я не на связи. Со всеми уполномоченными мы координируемся так или иначе. И мы все чувствуем, что мы — звенья одного организма, одной системы. Ведь институт Уполномоченного является системообразующим организмом, который помогает соединить работу и профильных ведомств — тех 19-ти федеральных, о которых мы говорили, и более сотни региональных, — и широкого гражданского общества.


— Если просмотреть архивные подборки новостей, выяснится, что многие инициативы и проекты Уполномоченного по делам детей сопровождались неоднозначными оценками в СМИ, в обществе. Это запрет на усыновление иностранцами, недавняя свадьба в Чечне и др. Как Вы считаете, почему так происходит?

— Во-первых, та информация, которая распространяется быстро и широко, — это не всегда глубокая информация. Чаще всего это — пена, которая заметна, но под которой не видно, что — на глубине. А многим и не интересно, что в глубине. Но постепенно пена уходит. И та же история с иностранным усыновлением, которое осуществлялось без должного контроля, без ответственности. Отдали ребенка и забыли.

Я увидел эту порочность. А потом уже, когда в 2012 году принималось известное решение по запрету усыновления американцами, — это просто была политическая конъюнктура. Прежде всего, восстал американский бизнес, который на этом был построен. Деньги вливались в то, чтобы провести анти-кампанию и добиться возврата к прежней ситуации.

Прошел год, и все увидели, что спокойно, без американцев, мы стали усыновлять еще больше детей, еще больше детей стали передавать в российские семьи. Еще больше российские семьи стали брать детей-инвалидов. Еще год прошел — и еще больше стали детей брать в российские семьи. Получается, что американцы не оказывали существенного влияния на эту ситуацию? Так оно и есть, народ разобрался.

Я очень быстро передвигаюсь, очень быстро мыслю и стараюсь делать как можно больше за тот промежуток времени, пока я нахожусь на этой должности. Пока я облечен такими полномочиями, есть такая возможность. И иногда, к сожалению, «тылы» не успевают подтягиваться, чтобы разъяснить, для чего я это делаю. Но постепенно общество открывает глаза и видит, что ситуация совершенно другая, и все-таки прав был Астахов, когда предлагал сделать то или иное.

Я призываю знаете к чему — к тому, чтобы не спешить и не давать сиюминутные оценки. Все равно история рассудит и расставит все по своим местам. Не спешите. Мыслите не категориями «сегодня» или «завтра», а категориями «сто лет назад» или «тысячу лет назад» и — «десять лет вперед» и «пятьдесят лет вперед». И тогда посмотрим, что случится в эти десять лет. И что могло случиться, если бы мы провели эту работу. У какого края пропасти мы бы стояли, отдавая детей и не занимаясь своими сиротами.


— Вы верите в то, что детские дома когда-то вообще исчезнут?

— Здесь очень просто: совсем они исчезнуть не могут. Потому что останутся узкопрофильные детские дома — либо по медицинским показателям, либо с точки зрения образования или воспитания. Я, например, за кадетские детские дома, за творческие детские дома, за спортивные. Они должны остаться, и они останутся. В любом обществе и в любом государстве сегодня есть все равно эти социальные учреждения. Даже в самых развитых. Даже в Японии примерно 15 тысяч детей находятся в таких учреждениях, в Испании — 30 тысяч, в Америке — 120 тысяч. А у нас сегодня 72 тысячи детей в детских домах. Это почти в два раза меньше, чем в Америке.

Но мы постепенно идем к тому, что, конечно, детей там останется минимальное количество.


— Скажите, могут ли в будущем быть введены санкции против родителей-«отказников»?

— В будущем это возможно. Хотя за счет социальной работы — конечно, это более сложная работа — у нас число отказных детей в полтора раза снизилось за пять лет. Это неплохой результат, хотя все равно таких детей достаточно много.

Я в свое время предлагал: родителям, которые отказываются от детей, как минимум надо ставить штамп в паспорте. Как минимум. Штамп о том, что этот человек отказался от ребенка.


— Защищать детей — это сложнее, чем быть просто адвокатом?

— Конечно. Адвокат ведет дело одного конкретного человека. А тут — 26 миллионов детей, которые так или иначе все нуждаются в помощи. Это большая ответственность. Но это для меня — очень благородная миссия, и я к ней отношусь с огромным уважением и любовью.


— Сегодня День защиты детей. Что бы Вы хотели сказать в этот день?

— Для нас праздник — это день, когда надо еще и еще раз напомнить о том, что самые лучшие защитники детей — это не Уполномоченный, не прокуроры, не полицейские, а родители, папа и мама. Это первые и главные защитники для каждого ребенка. И наша общая задача — сделать так, чтобы действительно каждый папа и каждая мама были настоящими защитниками своего ребенка.

Беседовал Михаил Моисеев

Последние интервью
Алексей Мякишев: «Мне в фотографии больше всего интересны люди»

В интервью для Rublev.com фотограф-документалист Алексей Мякишев, автор открывшейся в Галерее классической фотографии выставки «Колодозеро», рассказывает о фотосъемке в российской провинции, о героях своих снимков и о том, как именно он создает фотографии.

16 сентября 2016
2736
0
Епископ Варлаам: «Наша цель – помочь молодежи найти взаимопонимание»

Один из инициаторов и организаторов III Международного межрелигиозного молодежного форума епископ Махачкалинский и Грозненский Варлаам рассказал Rublev.com о смысле и цели мероприятия, о позитивных результатах, достигнутых за несколько лет его проведения, и о ценности традиций на Кавказе.

12 августа 2016
2492
0
8
Чтв
2016