Станьте участником команды «Рублева»

cross
Главная / Интервью / К пятидесятилетию первого выхода человека в открытый космос

К пятидесятилетию первого выхода человека в открытый космос

К пятидесятилетию первого выхода человека в открытый космос
А+
Распечатать
Фото: ТАСС

- Виктор Петрович, обратимся к началу вашего пути. Были у Вас какие-то предчувствия на счет того, как сложится ваша судьба?- Нет, никаких особых предчувствий не было и грандиозных планов тоже. Все было просто. Я стал техником-путейцом поскольку не смог поступить в Пермский Университет - не хватило баллов. Я сдал все экзамены на пятерки, кроме одного, который я вообще не сдавал: это был иностранный язык, его не было в нашей школе. (ред. - окончил в 1957 году сельскую школу в деревне Тарасовы Кировской области). У меня в школьном аттестате был просто прочерк по нему. Естественно, я сам пытался что-то учить, но без особого успеха. А в Университет без иностранного языка не принимали. И я с этими оценками пошел в техникум железнодорожного транспорта и меня сразу взяли. Была там такая специальность – «Изыскание и проектирование железных дорог», - ну, думаю, это почти география! Так я и стал бригадиром бригады по ремонту искусственных сооружений 6-й дистанции службы пути... У меня в подчинении было два моста, два тоннеля. Это была хорошая работа, я был доволен. Потом меня в армию взяли, поскольку был призывной возраст. Я пошел служить, строил дорогу «Ивдель-Обь», на самом севере Урала.

- Тяжело было?- Да, стройка была тяжелая: впервые строилась дорога в вечной мерзлоте. Мы тянули дорогу до Оби, потому что в Ивделе были уже разведаны месторождения нефти и газа, и нужен был транспорт, чтоб вывозить. Я занимался вопросами геодезии, шел впереди стройки. Привязывал проект к месту. И в то время никаких мыслей о космосе у меня не было. - Я так понимаю, что ваше деревенское детство не подвело вас по факту здоровья?- Здоровье у меня действительно хорошее. Такое настоящее деревенское здоровье. Хотя мое детство безоблачным назвать нельзя: в 46-47 году мы, например, голодали. Хлеба не было. Родители с утра до вечера в поле… Присматривали за мной бабушка и дед. Мать приходила поздно, уходила рано. Когда мне исполнилось 7 лет, я уже вместе с ними начал работать, в поле. Весь крестьянский труд мне известен. Я и за плугом ходил.- За плугом в семь лет?! А сил хватало? - Идти за ним хватало, а вот забросить плуг в конце борозды я уже не мог. Когда я доходил до края борозды, мать приходила, забрасывала плуг, и я дальше за ним шел. Никаких там пионерских лагерей и прочего я в своем детстве не знал и не видел. Вся наша радость, связанная с отдыхом, это был сенокос. Жаркая погода, речка, лошади… На речке стоял котел, варили суп, мясо было.- Сколько детей в вашей деревенской семье было? - Только мы, вдвоем с братом. Я родился до войны, а брат после. Отец все четыре года был в плену, вернулся в 1947 году к нам. - У вас в связи с этим не было никаких проблем по  работе? - Были, конечно. Когда вопрос с отрядом космонавтов решался. Но к этому времени я был членом КПСС, а вступил я в партию еще когда мы строили дорогу «Ивдель-Обь», мне вручали партбилет прямо на трассе, и как-то все это сгладилось. - Виктор Петрович, расскажите, пожалуйста, а как же вы все-таки попали в отряд космонавтов? - Я после армии поступил в Университет, в МИИГАиК (ред. Московский государственный университет геодезии и картографии). Причем меня, как отличника армии, пытались отправить в два военных института, но я сказал – нет. Я поеду поступать в МИИГАиК. Так я приехал в Москву. И волновался, конечно: ведь прочерк с языком из аттестата никуда не делся. Но к тому времени вышло постановление, что тому, у кого прочерк в аттестате по языку, автоматически ставится зачет. И я поступил. Больше того: одновременно с МИИГАиК-ом я поступил и в МИИТ! Неделю ходил, не знал, где учится. Но в итоге все-таки решился. В  МИИГАиК-е я занимался космической оптикой: кафедра, на которой я работал, была связана с КБ Королева. Я знал, что в КБ происходит, и мне это было интересно: я уже понимал, что хочу заниматься космосом. Распределили меня в КБ. И ситуация была такая: когда я пришел на фирму, стало понятно, что мы не полетим на Луну. Неприоритетно было, американцы уже слетали. И надо было срочно развивать какую-то область, где мы бы лидировали. И мы начали строить орбитальные станции. Первая орбитальная станция была «Салют», 71 год. На этой станции уже стояло несколько моих приборов, для ориентации и навигации. - Вы занимались разработкой приборов? - Да. Самая главная задача наша была – установка их на станции и доведения до рабочего состояния. А еще я приезжал в Звездный городок читать лекции летному составу, как пользоваться этими приборами. Ну и как-то мы ехали из Звездного вместе с Николаем Николаевичем Рукавишниковым. И он мне говорит: «Ну, ты сколько уже здесь работаешь то?». Я говорю: три года. И он мне говорит: «Пора писать заявление на поступление в отряд космонавтов». Все инженеры фирмы могли подать такое заявление главному конструктору, с просьбой отправить их на медицинскую комиссию для вступления в отряд космонавтов. Это был открытый конкурс. Он, кстати, и сейчас есть. Я написал заявление, сдал все нормы, и в итоге был зачислен. - Так просто? Мне казалось, кандидаты в космонавты какие-то невероятные испытания должны проходить. - Невероятных не было. Просто в отряд отбирали здоровых. Половина группы из инженеров набиралась, а вторая - из летчиков. - Долго медкомиссию проходили?- Достаточно долго. Где-то с 74 года до 78-79. То есть, аттестован к полетам я был еще в 1976 году. Но не было еще межведомственной комиссии, которая должна была утвердить нас и зачислить в отряд космонавтов официально. В декабре 78 года нас утвердили, большую группу, все 7 человек. И вот что интересно: это был единственный набор за всю историю космонавтики, который весь полностью слетал в космос. Я, кстати, улетел первым.- А были у вас сомнения, что можете не полететь? - Нет, не было. Как говорил Высоцкий, уж если я чего решил, то выпью обязательно. Если я решил проходить медкомиссию, то уже для себя поставил цель – космос. - Подготовка к вашему первому полета была трудной? - Нет. Она была нормальной. Короткая. Я должен был лететь на «Союзе Т», это была новая модификация корабля, я с ним «рос» вместе. Там новая система управления движением была, на основе цифровой техники. Стояла бортовая вычислительная машина: мне пришлось довольно много сидеть в КИСе (контрольно-испытательная станция) и отрабатывать всевозможные режимы управления этим кораблем. Выдача тормозного импульса, выдача импульса на маневр. То есть я рос с этой машиной. Когда пришло время садиться за тренажер, практически для меня уже не было ничего нового. У меня был командир экипажа Леонид Кизим и бортинженер Олег Макаров. Макаров в космос летал, Кизим не летал, машину знал плохо. Так что мне пришлось еще и в качестве учителя выступать. Хотя я был там третье лицо, космонавт-исследователь. Тот экипаж был дублирующим, а потом я уже полетел на «Салют 6» с Коваленком. - В полетах существовала какая-то иерархия? - Да. Изначально было заложено, что главные летчики. А часто бывало так, что главными то оказывались инженеры. Хотя летчики проходили большую подготовку на фирме Королева. - Какое у вас было впечатление от первых нескольких часов в космосе? - Состояние было необычное, особенно для меня. Я ведь единственный космонавт в Союзе, который не летал на невесомость перед полетом. Больше скажу: я вообще единственный космонавт Советского Союза, который с парашютом ни разу не прыгал! - Как это? - У меня не было желания прыгать, я понимал, что это не нужно никому. Бывали случаи, когда космонавты на этих прыжках ломали ноги, а некоторые из-за этого потом так и не летали. Мы же приземляемся на парашюте внутри капсулы! Ну, в-общем, мне очень не хотелось. Но однажды меня все-таки отправили на эти прыжки, уже даже не помню куда. Я просидел там два дня, была нелетная погода, и так я и не прыгнул. - Почему именно вас послали на «Салют-7»? - Я должен был лететь в составе основной группы туда, вместе с Волковым и Васютиным. Именно на эту станцию. И я готовился к работе на ней. В июне месяце должен был быть старт. Кроме этого, мой первый космический полет прошел на станции «Салют-6», которая по многим параметрам была идентична «Салюту-7»: система жизнеобеспечения, система двигателей. Когда случилось несчастье и «Салют-7» сошел со связи, было принято решение о том, чтобы послать туда опытного борт-инженера и опытного летчика, Владимира Джанибекова. У Джанибекова это был уже пятый полет в космос, у него был колоссальный опыт! Но все его полеты были короткими. А у меня хотя и был один, но я прожил 75 суток на станции, в составе экспедиции Коваленок-Савиных. Так что Володя Джанибеков прошел комиссию, и мы с ним приступили к подготовке. - А вы вообще представляли, что вас ожидает на «Салюте-7»? Знали что-нибудь, кроме того, что она падает?- Никто не знал, что там происходит. Единственное, что мы могли предположить, что там может быть холодно. А то, что там не будет электричества, вода замерзнет, и не будут работать даже вентиляторы, так такого никто не мог предположить. Наша задача была станцию найти, состыковаться и понять, что там происходит. По возможности отремонтировать ее, «запустить» и начать там работать. Или столкнуть ее с орбиты и утопить, если там, положим, дела совсем плохие. - Каковы были ваши первые впечатления, когда вы попали внутрь станции? - Первая фраза Володи, когда он вплыл в станцию после перехода, была: «Колотун, братцы!». Мы были на связи с Землей в этот момент. Тишина была такая давящая, темнота... Оглядели отсек, освещая фонариками: все находилось на месте, следов пожара не было. Я нырнул к полу, открыл шторку иллюминатора. Стали обследовать станцию. Результаты были невеселые: система жизнеобеспечения полностью выведена из строя, все замерзло, и, самое главное, не было контроля по углекислому газу. Джанибеков провел температурный эксперимент: плюнул, слюна замерзла в течение нескольких секунд. Мы выяснили, что батареи станции разряжены. Для их восстановления надо было подключить солнечные батареи «Cалюта-7» к шинам системы энергопитания – для этого надо было подать напряжение, а напряжения не было. Замкнутый круг. Можно было бы подать питание от нашего корабля, на котором мы прилетели, «Союз-13», но в случае неисправности в электрических цепях станции, из строя была бы выведена уже и система электропитания «Союза-13». И тогда мы не смогли бы вернуться на Землю… В-общем предстоял тяжелый и кропотливый труд. Их оказалось не так уж и много – 2 из 8. Мы подготовили к подключению все необходимые кабели. Это, возможно, звучит абстрактно, но поверьте, голыми руками скручивать электрические жилы кабеля и изолировать скрутки лентой в арктическом холоде 16 раз, поскольку 16 жил, занятие не из приятных. Зато 10 июня первая батарея была поставлена на заряд! - А  прилетели вы когда? - Старт у нас был 6 июня. Вот эти несколько дней довольно тяжелые были. Первый рабочий день вообще был у нас 16 часов. Дальше мы постепенно реанимировали станцию. Тревожная ситуация была с водой. Вода на станции замерзла, по оценкам специалистов для ее разогрева было необходимо от нескольких дней до месяца. Запас воды на нашем корабле был на восемь суток, то есть хватило бы только до 14 июня! Даже если бы использовали воду из неприкосновенного запаса «Союза Т13», то все равно ее хватило бы до 21 июня. Вы понимаете, какая ситуация? Нам не хватало времени. Жизненного времени. Буквально. Ну и конечно же, случилось то, что называется "Провидение"... У нас 16 июня пошла вода: начал таять лед в системе «Родник»! Мы выдохнули. Потом еще нам прислали еще грузовик со всем необходимым, со свежими продуктами и так далее. Предстоял еще выход в открытый космос, чтобы развернуть на солнце дополнительные солнечные батареи. Мы осуществили его только 2 августа. Для меня это был первый выход в открытый космос, для Джанибекова второй. - По ощущениям, чем отличается выход в открытый космос от пребывания на станции? - Общим состоянием. Ты понимаешь: хотя у тебя своя система питания, скафандр, в котором кислород и связь, все равно ты знаешь, что вокруг тебя среда, малейшее соприкосновение с которой смертельно. Это дичайший адреналин, в огромном количестве! Но помню, меня поразила красота Земли, и черный космос, и сама станция. Станция показалась мне вдруг какой-то очень большой, огромной какой-то… Вы можете себе представить, что это такое, когда целая планета под тобой! Это неописуемое зрелище... Незабываемые ощущения. В этот момент я понял, что есть такое понятие, как Творец. - Я знаю, у вас там произошло ЧП. - Да, было. Надо было развернуть солнечную батарею и вдруг оказалось, что трос приварился к лебедке - в вакууме металлы свариваются. Володя Джанибеков отлетел и дергал трос вручную. Погнулись ручки лебедки, но трос пошел… Мы тогда вообще очень сильно рисковали: как у Володи перчатки не порвались, непонятно! Потом мне еще надо было выполнить заключительную стыковку электроразъемов. И тут пришлось помучится: ворсовая молния очень сильно склеилась, ее надо было раздирать и развязывать узел, а руки у меня уже совсем плохо слушались. Пальцы в перчатках под давлением устали. Но в-общем, все обошлось: через пять часов мы вернулись на станцию, завершив все работы. И в-общем, во всем этом, конечно, тоже есть Божий промысел… Потому что то, что мы сделали, сделать по большому счету было невозможно. Руки у меня были в таком состоянии, что еще три дня после этого делать записи не мог. В-общем станцию мы восстановили и прожили на ней до середины сентября. И к нам прилетел мой предыдущий экипаж - Васютин с Волковым, и Гречко. А Джанибеков улетел на том корабле, на котором мы прилетели. - Виктор Петрович, ваше суммарное пребывание в космосе составило 252 суток. Теперь, с высоты ваших лет, как вы считаете, отразилось ли это каким-то специфическим образом на вашем здоровье?

- Конечно. У всех у нас отразилось. Профессионально заболевание космонавтов сердечно-сосудистая система. Почему многие мои коллеги по цеху, которые летали позже чем я, уже умерли? До 50, до 60 лет многие не дожили. Именно поэтому. Перегрузки. Вот Леонов у нас тоже, уникум!

- То есть тот мир будущего, который нам живописуют писатели-фантасты, с регулярными межгалактическими перелетами во все концы Вселенной - не более чем романтика? - Думаю, да. Человек плохо приспособлен к длительным перегрузкам. - Судьбу человека, на ваш взгляд, определяет сам человек или все-таки высшая воля? - Иногда задумываешься и понимаешь, что сотни вариаций было в жизни. Вот был выбор: два института. Представляете, поступил бы я в МИИТ, и был бы сейчас министром путей сообщения. Ну, построил бы, наверное, какие-нибудь уникальные мосты. Или вот поступил бы тогда в Пермский Университет, сейчас где-нибудь на Урале читал детям географию. Или отправили бы меня в военное училище, сейчас был бы на пенсии генералом. Нет, все это по-своему интересно и почетно, но по сравнению с 252 сутками на орбите... Как бы даже не идет в сравнение. Так что вот вам – судьба. Все было предопределено, конечно же.
Последние интервью
Алексей Мякишев: «Мне в фотографии больше всего интересны люди»

В интервью для Rublev.com фотограф-документалист Алексей Мякишев, автор открывшейся в Галерее классической фотографии выставки «Колодозеро», рассказывает о фотосъемке в российской провинции, о героях своих снимков и о том, как именно он создает фотографии.

16 сентября 2016
2735
0
Епископ Варлаам: «Наша цель – помочь молодежи найти взаимопонимание»

Один из инициаторов и организаторов III Международного межрелигиозного молодежного форума епископ Махачкалинский и Грозненский Варлаам рассказал Rublev.com о смысле и цели мероприятия, о позитивных результатах, достигнутых за несколько лет его проведения, и о ценности традиций на Кавказе.

12 августа 2016
2490
0
7
Срд
2016